Previous Entry Share Next Entry
Хедрик Смит "Русские". Гл.10. Ведущие и ведомые. Продолжение.
tito0107
Оригинал взят у montrealex в Хедрик Смит "Русские". Гл.10. Ведущие и ведомые. Продолжение.
      Как при царях, так и при комиссарах, у русских в крови традиционный страх анархии и центробежных сил, угрожающих единству и стабильности их широкой страны. Монтескье писал, что в такой огромной и отсталой стране правление может быть только абсолютистским. Как бы то ни было, централизованный деспотизм всегда проецировался на царей или партийных лидеров, воплощающих в себе государство, и был ответом России на её исторический страх перед возможным воцарением хаоса.

История набегов от монголов и Наполеона до Гитлера, крестьянских бунтов и гражданских войн, царей и бояр, плетущих нити тайных заговоров, отец, убивающий родного сына, точно так же, как Сталин плёл интриги против своих друзей-революционеров, а потом ликвидировал их, заставила русских ценить порядок и безопасность так же сильно, как американцы любят свободу. Как мне показалось, большинство русских приходит в неподдельное смятение от таких явлений американской жизни, как безработица, преступность, заказные политические убийства, наркотики и борьба рабочих за свои права, что предпочитает всему этому неудобства, несомые цензурой, полицейским контролем, произвольными арестами, трудовыми лагерями и внедряемом сверху интеллектуальным конформизмом. По мере того, как я слушал от старшего поколения русских рассказы о перенесённых ими испытаниях, я начинал понимать, почему люди испытывают ужас перед угрозой всякой нестабильности. Некоторые из них всю свою жизнь провели на грани апокалипсиса.


Лев Копелев

«Задумайтесь над этим, - говорит Лев Копелев, писатель-диссидент, живые голубые глаза которого словно пляшут поверх пышной белой бороды, – я ведь знаю людей, которые пережили революцию, гражданскую войну, сталинское время – индустриализацию, коллективизацию и террор, а потом войну. Они пережили голод, которого вы не знали никогда. Вытерпели холода. Задумайтесь, за одну свою жизнь они потеряли отца при Сталине, потом брата в войну, даже не видели бабку с дедом живыми, и всю жизнь боролись, чтобы выжить».
Он остановился, словно пытаясь сам вообразить эту картину, а потом вдруг спросил меня: «Вы когда-нибудь видели «котлету» из картофельных очисток?»
Потом улыбнулся своему чёрному юмору, (он называл его «кладбищенским») и заключил: «Подумайте, насколько у нас больше опыта, чем у вас».
Русские боятся не только окружающего их хаоса, но и анархии внутри себя. Их внешний конформизм и самоограничения вкупе с послушанием Властям принесли им репутацию дисциплинированного народа, которая мне кажется раздутой. Русские – не немцы. Дисциплина наложена на них извне, она не является этнической склонностью к регламентированию жизни. «Русская душа - необузданная, - заметила в разговоре со мной одна женщина-драматург. – Закон в России ничего не значит, а обычаи значат всё». Я бы поправил её: власть значит всё. В России повинуются власти, а не закону. И если Власть смотрит в другую сторону или просто его не замечает, русский всегда сделает то, за что, как он думает, его не поймают.




Это подводное течение необузданности и неподчинения закону в русском темпераменте проявляется в некоторых мелких жизненных проявлений, которые власть не в силах контролировать. Один из них – всепроникающая коррупция. Другое проявление – переход простыми русскими улиц там, где вздумается, и бесшабашное вождение ими машин. Русские водители настолько импульсивны и не дисциплинированы, что один русский, оказавшийся в Нью-Йорке, с удивлением заметил: «Американцы очень правильно ездят!» Но именно пешеходы на улицах Москвы, неотёсанные выходцы из деревень, составляют наибольшую опасность несчастных случаев. Всё ещё неуверенные насчёт правил, а скорее просто забывающие о них, советские пешеходы могут внезапно застыть на середине перехода, на зебре, где они имеют полное право переходить улицу. Или же без предупреждения и вопреки всякому здравому смыслу, вдруг ринутся от тротуара шаткой походкой наперерез транспорту и невзирая на сигнал светофора, пытаясь скакать от ряда к ряду забитого машинами бульвара на манер дикого туриста, преодолевающего бурную реку, прыгая с камня на камень.

В личной жизни, или просто без контроля со стороны партии, русские способны с головой, как в омут, кинуться в неуправляемый, бессвязно-болтливый и предназначенный для всех окружающих разговор на манер героев Достоевского. Некоторые западные писатели относили эту своевольную интеллектуальную анархию на счёт прозорливости русской интеллигенции, побуждаемой широкими пространствами Руси. Но Лев Копелев в разговоре со мной придерживался мнения о том, что это. Скорее, тяжёлое похмельное наследие 19-го века, когда русские интеллектуалы предавались бесконечному политическому и философскому выпуску пара без перехода к практическим шагам и не предпринимая конкретных действий, зная, что у них никогда не окажется возможности завладеть властью, да и не были они готовы взять на себя такую ответственность. Это отсутствие ответственности питало их врождённый анархизм.


«Если мы соберёмся и попытаемся решить, скажем, что нужно делать с целью достижения каких-то политических целей, - сказал Лев, имея в виду под «мы» современных диссидентов, - то я, допустим, скажу: «Давайте сделаем заявление». Кто-то тут же скажет: «Нет, давайте устроим демонстрацию». Третий выступит: «Давайте подождём», а у четвёртого будет какая-нибудь другая мысль. Я думаю, что это нормально и происходит повсюду. Но мы к соглашению не придём и будем упорствовать в разногласиях. Через день-другой мы станем соперниками. Вот в чём мы отличаемся от вас. Русским нужна идеология и единение, навязанные сверху – демократический централизм – или мы распадёмся. Мы – не практики, как вы – американцы».
По другому случаю мы с Бобом Кайзером из «Вашингтон Пост» беседовали с одним русским учёным и затронули вопрос негибкости советского контроля. Мы интересовались, почему власти так чрезмерно жёстко обходятся с диссидентами, даже с заблудшими поэтами или с семью протестовавшими на Красной площади. Его ответом была диаграмма, иллюстрирующая неуверенность русских и их лидеров в собственной системе.


Рисунок из книги Хедрика Смита

Слева, в форме высоких стен и контейнера в виде шара, мы видим американское общество с установившейся стабильностью его политической системы. По словам учёного, диаграмма означает, что шарик человеческих действий может совершенно свободно двигаться от стенки к стенке по довольно широкому пространству, дающему большую свободу действий. В России же как ведущие, так и ведомые всегда чувствовали неуверенность, иллюстрируемую малым пространством человеческих действий, изображённым справа над шариком. Поскольку стены стабильности опущены так низко, а общество столь уязвимо для насильственных и драматических изменений, людей следует жёстко контролировать. Советская система мне всегда казалось очень стабильной, а милиция и партия очень хорошо подготовленными. Но моё мнение было не важно. Власти всегда действовали так, словно были очень в себе не уверены, по словам учёного.

Моё первое столкновение с системой, одержимой стремлением контролировать массы, было незабываемым. Оно случилось после международного футбольного матча, когда советская сборная играла с Ирландией. По международным стандартам советские болельщики вели себя мирно, они не свистели очень сильно, не орали во всю глотку и не бушевали. Неподдельные эмоции иногда выливались наружу в виде насмешливых свистков, выражавших нетерпение скучной игрой советской команды. (Советские спортивные команды играют механически совершенно, как по учебнику расставляя на поле игроков и не допуская суматохи). Мне никогда не пришло бы в голову, что эта спокойная толпа русских болельщиков после игры проявит горячий южный темперамент и устроит беспорядок. Но советские власти не допускали ни малейшей возможности риска. Я увидел, что вооружённые солдаты стоят плечом к плечу стеной цвета хаки. По образованному военными туннелю толпа должна была двигаться строго к метро и автобусам. Вдоль ещё одной улицы наряду с пехотой стояла и конница, тоже без просветов между боками лошадей. Демонстрация силы была очень внушительной.


В тот день я избежал давки в метро, но в другом схожем случае я увидел, что случается, когда железный солдатский коридор кончается и люди попадают на платформу. Неконтролируемые, ещё недавно столь законопослушные граждане, вдруг начинают хаотичный штурм дверей вагонов сразу же, как поезд метро останавливается. Всюду царила свалка. Люди очертя голову бросались вперёд на манер игроков американского футбола, словно от того, попадут ли они в вагон, зависела вся их жизнь. Когда я делился своими наблюдениями с русскими друзьями, они со смехом рассказывали о потерянных башмаках и вырванных с мясом пуговицах на верхней одежде. Сам я избежал какого-либо ущерба, но на мгновение запаниковал, когда толпа подхватила меня мощным потоком и понесла к поезду, а я боялся, что между поездом и платформой людская масса меня бросит на пол. И тогда я понял, почему власти проявили такую строгость наверху, на улицах.
Само русское слово poryadok несёт в себе мистический смысл. Словари определяют это понятие синонимами «упорядоченность, процедура, последовательность». Для человека с Запада упорядочивание вещей, наведение чистоты, опрятность, организованность вполне понятны. Для русского оно может означать просто. Что всё ОК, в ажуре, тип-топ и т.п. Но очень часто poryadok таит в себе твёрдый нюанс «правопорядка», то есть следование предписаниям властей, политического руководства и начальства в самом широком смысле, от директора завода и завмага до школьного учителя и даже родителей. То есть подчинение указаниям тех, кто над вами. Слово несёт смысл кого-то, надзирающего над вами и даже вам невидимого, но ежесекундно следящего за вашим поведением с целью контроля, чтобы всё шло так, как следует. В общественной жизни советские власти очень следят за порядком.

Чисто выметенные улицы Москвы и стерильное по ухоженности метро являются воплощением того порядка, которому американцы могут только завидовать. Метро, с его просторными светлыми станциями, украшенными мозаикой и античными скульптурами, без следа мусора и вандализма, не имеет не одного граффити, уродующего стены нью-йоркской подземки. «Ничего себе дисциплина! - в изумлении воскликнул, впервые оказавшись в Москве, Рассел Дэвис, молодой чернокожий из Харлем Стрит Академи. - Какие чистые улицы! Люди встают рано. Полицию очень уважают. Вот это называется дисциплиной».

Но вы также обнаружите и непреодолимую пропасть между ведущими и ведомыми, между «ими» наверху, и «нами» внизу. Очень часто многие из моих друзей ссылались на безличных «них», имея в виду vlasti, буквально – людей, ей наделённой. Простые русские не только избегают произносить вслух сокращённое название тайной полиции (часто они избегают ходить по той стороне улицы, на которую выходит её здание), но порой не хотят даже произносить фамилию Брежнева и лишь проводят рукой над глазом, делая намёк на густоту его бровей. Этот жест напоминает очень русские строчки из «Скрипача на крыше», когда у раввина спрашивают, есть ли у него слова благословления для царя, а он отвечает: «Да, есть. Пусть благословит вас бог, держа царя от вас подальше». Инстинкт маленького человека диктует ему держатся в отдалении от тех, кто наверху.

Для лидеров не представляет большой проблемы избегать политических заигрываний с народом. Про частную их жизнь, как и про жизнь их семей простые люди не знают практически ничего. Народу лидеры видны только в телевизоре в ритуальные для государства моменты, а потом надолго исчезают из виду. Руководство ведёт скрытую жизнь. Похоже, оно ценит анонимность как существенную составную часть своего таинственного и непререкаемого авторитета, как если бы какой-нибудь русский Макиавелли давным–давно сказал лидерам, что, если их жизнь будет открытой книгой, она больше не будет вызывать благоговения, а станет в глазах остальных простой и уязвимой жизнью смертных. В пушкинском «Борисе Годунове», например, царь наставляет сына, что если тот хочет удерживать власть и эффективно править, то не должен часто появляться на людях и окружить себя ореолом отчуждённости.

Для простолюдина политика и власть представляют собой подобие явлений природы. Ни один смертный: рабочий, крестьянин, интеллигент, член партии, даже не думает ничего предпринимать по этому поводу. Они - просто данность, факт, непреложный и неотъемлемый. Государственная политика, она как погода. Спускается сверху, а простой народ настраивает соответственно паруса со стоическим фатализмом. Он старается извлечь лучшее, что выпадает на его долю: радуется политическому затишью и пытается укрыться от бури. Поэтому ничего удивительного нет в том, что русские аполитичны.


«Индивидуум здесь просто не отождествляет себя с правителями, с руководством. - говорит за чаем с холодными тостами женщина-лингвист, родом из видной семьи, блестящий специалист, но обиженная на власть. – Отдельные граждане не считают правительство своим, как вы в Америке, в том смысле, что вы чувствуете, что кто-то за вас отвечает. У нас здесь оно просто там, как ветер, стена, небо. Это – что-то постоянное, несменяемое. Поэтому гражданин принимает его как должное, не мечтает ничего изменить, ну разве что за немногими исключениями. В Америке людям бывает стыдно за своё правительство, ну, например, из-за войны во Вьетнаме. Но здесь люди стыда не чувствуют. Я не чувствовала стыда за то, что моё правительство делало в Чехословакии или ещё где-то. Мне просто жаль нашего общества и других. Но за действия правительства я не несу никакой ответственности, потому что оно очень далеко от меня. Я с ним никак не связана».
Политическая уверенность в себе и самоутверждение, важнейшие части демократии, не являются частью российского стиля, за исключением властей предержащих и горстки диссидентов. Один из них, молодой историк Андрей Амальрик, нащупал в своей книге «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?», опубликованной на Западе, за что и получил три года сибирских лагерей, существенную разницу между авторитарной и демократической ментальностью.


Андрей Амальрик в 1976 году

«Русскому народу, в силу ли его исторических традиций или еще чего-либо, почти совершенно непонятна идея самоуправления, равного для всех закона и личной свободы - и связанной с этим ответственности. – писал он. - Даже в идее прагматической свободы средний русский человек увидит не возможность для себя хорошо устроиться в жизни, а опасность, что какой-то ловкий человек хорошо устроится за его счет. Само слово "свобода" понимается большинством народа как синоним слова "беспорядок", как возможность безнаказанного свершения каких-то антиобщественных и опасных поступков. Что касается уважения прав человеческой личности как таковой, то это вызовет просто недоумение. Уважать можно силу, власть, наконец даже ум или образование, но что человеческая личность сама по себе представляет какую-то ценность - это дико для народного сознания».

Русские говорят, что в наши дни люди менее покорны властям, чем в эпоху Сталина. Я уверен, что так оно и есть. И тем не менее, для американца, пережившего в одно поколение массу демонстраций протеста, антивоенных выступлений, свержения администрации и отставку президента, смирение русского по-прежнему поразительно. Я помню, как группа американских туристов наплевала на советского милиционера с диктаторскими замашками, свистевшего в свисток на Красной Площади с тем, чтобы все проходили под прямым углом по размеченным переходам даже там, где никакого движения и в помине не было, как не было и очевидных причин это делать. Русские же просто повиновались. На пасху я был свидетелем того, как множество молодых людей, явно хотевших посмотреть прекрасную религиозную церемонию, явно опасалась даже попытки войти в церковь, потому что в её дверях стоял милиционер.
Однажды весной, когда наш самолёт приземлился в Ташкенте, стюардесса с миндалевидным разрезом глаз объявила: «Пожалуйста, проходите на высадку». Все поднялись и засобирались к выходу, но стюардесса холодно скомандовала советским пассажирам: «Оставайтесь на местах, товарищи, я обращаюсь к нашим гостям». Она имела в виду полдюжины иностранных корреспондентов и наш советский эскорт. Русские спокойно вынесли эту пощёчину, сели на свои места и выворачивая шеи смотрели, как мы выходим. Подобная сцена потом повторялась много раз в других обстоятельствах.
Меня поражало то, что никто и никогда не отказывался подчиниться таким распоряжениям. Тем не менее, однажды я стал свидетелем случая решительного протеста против бюрократической несправедливости со стороны группы молодых людей, а молодые люди обычно менее запуганы, чем старшее поколение. Было также очевидно, что молодёжь была из хорошо образованных семей и, возможно, обладающих связями, а поэтому привыкшая к лучшему обращению.
Они, как и мы, летели с одного из немногочисленных горнолыжных курортов Кавказа, возвращаясь в Москву из Минеральных Вод. Был уже почти вечер, когда мы сначала погрузились в самолёт, но с ним случилась какая-то неурядица, которую нельзя было быстро устранить, так что нам пришлось провести в аэропорту почти 17 часов, ожидая подменного самолёта. К сожалению, в этом самолёте было меньше мест, чем в первом. Уже сев в него, молодые люди вдруг увидели, что один человек из их группы остался за бортом, у трапа самолёта, и дальше его не пускают. Симпатичный кудрявый мужчина лет тридцати в голубой ветровке и хорошо одетая брюнетка пошли к стюардессе с просьбой посадить в самолёт их товарища.
«Товарищи, мест нет, - заявила им в ответ полная коренастая бортпроводница. – а его нет в списке зарегистрированных на этот рейс пассажиров». Другая стюардесса стала утверждать, что его билет недействителен, что было маловероятным, потому что на первый рейс он сел.
«Эта ваша вина, а не его. - сказал мужчина в ветровке. - Если его билет негоден, то и мой тоже. Мы приехали все вместе. Нас семеро в группе. У нас всё одинаковое».
«Экипаж ничего не может для вас сделать. - сказала бортпроводница. – Займите свои места, чтобы мы смогли осуществить взлёт».
Выражение протеста было очень слабым и обоснованным, но тот факт, что кто-то осмелился перечить властям возмутил нескольких женщин среднего возраста, сидевших рядом с нами. Вместо того, чтобы обвинить «Аэрофлот», они начали ругать молодых людей. «Какая легкомысленная, безответственная молодёжь! – ворчала женщина в синей мохеровой шапке. – Сейчас будут препираться часа два-три, и всё без толку».
«И чего это они возникают из-за пустяка? – согласилась с ней коренастая сельчанка, вступая в этот конфликт поколений и общественных классов, который можно также было рассматривать как столкновение клиента с бюрократом. – Только нас всех задерживают».
Но молодая пара, пользуясь поддержкой четырёх друзей, пожелала видеть командира корабля.
«Командир корабля ничем вам не поможет. – продолжала стоять на своём стюардесса. – Садитесь на место!» - приказала она таким намеренно оскорбительным тоном, каким дают команду собаке.
«Что вы как дети? – послышался голос мужчины – пассажира. – Устраиваете скандал из-за пустяка».
«Багаж нашего друга на борту вместе с нашим. - стал жаловаться молодой человек. – У него нет денег на другой билет, раз вы говорите, что это недействителен. Да и когда ещё будет следующий самолёт?»
Стюардесса даже не потрудилась ответить. Пожилой пассажир сказал: «Милицию надо вызывать!»
Милиция в лице двух офицеров в серой форме уже направлялась к трапу на маленьком моторном карте. Они поднялись по трапу с намерением силой увести незадачливого лыжника. При виде милиционеров молодые люди поспешили на свои места, подвергаясь ругани пассажирок среднего возраста, когда проходили мимо них. Отступили все, кроме блондинки в ветровке, говорившей: «Тогда дайте мне хоть на минутку выйти и дать ему денег». Это было разрешено. Но никто ничего так и не сказал о том, когда её приятель улетит в Москву. Предыдущей ночью, когда мы наводили справки о полётах, мы выяснили, что билеты на все рейсы на Москву были раскуплены дней на пять вперёд.



Советские интеллигенты могут без конца рассказывать о пассивном послушании сограждан. Один специалист по кибернетике вспоминал, как в 1953 году, когда Сталин был смертельно болен, журнал «Клиническая медицина» вышел с передовицей, озаглавленной «Убийцы в белых халатах», в которой разоблачался так называемый «заговор врачей» против Сталина, предвещавший новые чистки. Однако диктатор умер, ситуация изменилась, обвинение с врачей было снято, и редакция журнала срочно сверстала второе издание совершенно с другой передовицей. Подписчиков попросили вернуть первую версию, больше не соответствовавшую партийной линии и многие так и поступили из боязни, что у них дома найдут ненадлежащий экземпляр журнала.



Похожая история случилась с третьим изданием Большой Советской энциклопедии, появившейся с длинной статьёй о шефе тайной полиции Сталина Лаврентии Берия, казнённого в ходе борьбы за власть с Хрущёвым и его сподвижниками. В отчаянной попытке заполнить место Берии издатели энциклопедии напечатали отдельную статью о Беринговом проливе. Она была разослана всем владельцам энциклопедии с инструкцией наклеить её сверху на статью о Берии. И опять же, по словам моего друга, многие повиновались.

Сегодняшняя атмосфера куда менее гнетуща, чем при Сталине. В частном разговоре, среди верных друзей, люди легко обращают своё остроумие и проклятия против правителей, но я наблюдал, что многие при этом закрывают дверь кухни и задёргивают шторы, скорее по привычке, нежели из настоящего страха. Тем не менее, все знают, что публичная атака на политического деятеля очень рискованна, а «публично» может означать не словесное порицание где-нибудь в общественном месте, а просто перед не теми людьми. Это опасение настолько глубоко укоренилось в русских, что москвичка среднего возраста отказалась верить американскому корреспонденту, рассказавшему ей, что в Америке любой может публично критиковать своего президента. (Дело происходило в начале Уотергейтского скандала). Более продвинутые люди помоложе смеются над такой позицией и рассказывают шутки типа того, как американский турист хвастается перед русским: «Я могу выйти на улицу и крикнуть, что Никсон – дурак». На что русский отвечает: «У нас тоже свобода слова, знаете ли. Я точно так же могу пойти и крикнуть, что Никсон – дурак».


Posts from This Journal by “cоветское” Tag


?

Log in

No account? Create an account