Про визуальный голод
Сам об этом постоянно говорю. И это касается не только античности, но и куда более поздних эпох
"В античной живописи главное ведь даже не сама живопись.
Главное - что у нее нет альтернатив.
А еще главней - жажда.
Мы уже сто восемьдесят лет избалованы возможностью запечатлеть (а позже и растиражировать) лицо любого человека. Интерьер. Пейзаж. Натюрморт.
Мы знаем, как выглядят известные места и события. Мы знаем в лицо всех наших известных современников - и даже знаем, как выглядели наши мертвецы. Каким был сто лет назад этот дом, эта улица. У нас, чаще всего, есть портреты наших бабушек и прабабушек.
У нас есть сумасшедшая, немыслимая возможность увидеть практически любое значимое событие последнего века. И пересмотреть его. Еще и еще. Столько раз, сколько нужно.
Фантастическая роскошь.
Представьте мир, в котором вы не знаете лиц своих близких - ну, только если вы не из знатной семьи, где озаботились погребальными масками или портретным бюстом.
Где ты не знаешь, как выглядит бог или богиня, пока не придешь к ним в святилище. Ты не знаешь, как выглядит политик. Философ. Гладиатор. Актер. Родственник друга, уехавший в другую страну. Как выглядит место, про которое читаешь в книге. Как выглядит событие.
И эта жажда - видеть, знать, запечатлеть - она везде. В каждой аттической вазе и мозаике, в каждой фреске, в каждом граффити и святилище и в лавке на подходе к святилищу, где продают глиняные штампованные приношения.
В дорогостоящих античных книгах с иллюстрациями. В скульптуре.
Нет фото. Нельзя нагуглить. Нельзя растиражировать. Нельзя увидеть на постере, на наклейке, на экране. Ничего этого нет и вовсе.
Мы, избалованные дети медной пластины, покрытой серебром, даже не представляем, что такое жить в эпоху визуального голода.
Откуда, из чего берутся все эти фрески, цветные храмы и статуи, исчезнувшие картины и двухсантиметровые портреты на стекле."
Slava Shvets
"В античной живописи главное ведь даже не сама живопись.
Главное - что у нее нет альтернатив.
А еще главней - жажда.
Мы уже сто восемьдесят лет избалованы возможностью запечатлеть (а позже и растиражировать) лицо любого человека. Интерьер. Пейзаж. Натюрморт.
Мы знаем, как выглядят известные места и события. Мы знаем в лицо всех наших известных современников - и даже знаем, как выглядели наши мертвецы. Каким был сто лет назад этот дом, эта улица. У нас, чаще всего, есть портреты наших бабушек и прабабушек.
У нас есть сумасшедшая, немыслимая возможность увидеть практически любое значимое событие последнего века. И пересмотреть его. Еще и еще. Столько раз, сколько нужно.
Фантастическая роскошь.
Представьте мир, в котором вы не знаете лиц своих близких - ну, только если вы не из знатной семьи, где озаботились погребальными масками или портретным бюстом.
Где ты не знаешь, как выглядит бог или богиня, пока не придешь к ним в святилище. Ты не знаешь, как выглядит политик. Философ. Гладиатор. Актер. Родственник друга, уехавший в другую страну. Как выглядит место, про которое читаешь в книге. Как выглядит событие.
И эта жажда - видеть, знать, запечатлеть - она везде. В каждой аттической вазе и мозаике, в каждой фреске, в каждом граффити и святилище и в лавке на подходе к святилищу, где продают глиняные штампованные приношения.
В дорогостоящих античных книгах с иллюстрациями. В скульптуре.
Нет фото. Нельзя нагуглить. Нельзя растиражировать. Нельзя увидеть на постере, на наклейке, на экране. Ничего этого нет и вовсе.
Мы, избалованные дети медной пластины, покрытой серебром, даже не представляем, что такое жить в эпоху визуального голода.
Откуда, из чего берутся все эти фрески, цветные храмы и статуи, исчезнувшие картины и двухсантиметровые портреты на стекле."
Slava Shvets